Ирина Габбасова
Почти всемогущие


Моим родителям, которые подарили мне жизнь,

и моей бабушке, которая научила меня читать



Она с удовольствием откинулась на спинку крутящегося кожаного кресла, скрестила лодыжки на столе и посмотрела в иллюминатор.

– Думаешь, там ей будет лучше?

– Конечно. Там ей не придется идти на преступление ради того, чтобы выжить. Там она сможет чувствовать себя человеком.

Она коротко усмехнулась.

– Человеком. Я уже и забыла, каково это.

Сделав большой глоток коретто1, она продолжила:

– Забавно, что единственное место, где мы можем общаться без прослушки, – космический вакуум, ты не находишь?

– Смешнее не придумаешь.

Он бросил взгляд на беззвездное пространство под ними. Пространство, оказавшись в котором они смогут прожить 120 секунд, прежде чем встретят вечность.

– Здесь готовят изумительный глинтвейн, зря ты все время отказываешься. Переизбыток кофеина еще никому не продлил жизнь.

Она удивленно подняла бровь.

– Ты в самом деле думаешь, что мою жизнь укоротит именно кофе?

– Не знаю. Но у нас впереди есть целых 160 суток, чтобы попытаться устранить другие возможные причины.

– Сто пятьдесят восемь.

Он улыбнулся и взял ее за руку.

– Точно.

Сто пятьдесят восемь.

Сегодня в школе был вполне обычный день. Изучали предел функции, а также работу легочного и трехстворчатого клапанов сердца. Преподаватель заметил, что, когда предки наших предков еще жили на планете Земля, эти темы изучали только в каких-то институтах (аналогах наших университетов). Только у них все это было в упрощенном варианте. И еще Роман Владимирович на лекции по истории сказал, что в шестом классе они на уроках математики изучали только такие темы, как наименьшее общее кратное, на биологии-строение животных, а логистики у них и вовсе не было. Но уж в этом мы ему, конечно, не поверили.

Погода прекрасная, УФ-индекс сегодня значительно ниже, чем вчера, так что самое время прогуляться с Андреем и Константином.

Дневник я этот начал вести потому, что получил соответствующее задание. Наш преподаватель (и одновременно автор упрощенного журналистского курса для школьников) дон Альваро считает, что ведение дневника научит нас лучше анализировать события, произошедшие за день, поможет отточить литературный стиль языка и приучит к самодисциплине. Признаюсь, у меня нет никакого желания сейчас его писать, и, подозреваю, к концу семестра, когда нам нужно будет резюмировать опыт ведения этих самых записей, от моих теплых чувств к журналистике не останется и следа. Понятия не имею, в каком стиле его вести. На всякий случай, буду пробовать каждый. А я-то думал, мы будем друг друга интервьюировать.

p.s. Еще Роман Владимирович сегодня рассказывал, что раньше люди называли друг друга какими-то «короткими» именами. Например, Маргариту звали бы Рита, Бенджамина – Бен, а Анну – Аня (хотя в этом-то имени и сокращать-то нечего).

Глупости, по-моему. Если имя у тебя состоит из десяти, к примеру, букв, зачем же его укорачивать? К тому же, когда полное имя одного твоего соседа – Юсукэ, а второго – Юкио, как им понять, к кому ты обратился: «Ю»?

Домашних и близких друзей, если они не против, можно называть, как хочешь. А вообще – может, человеку не нравится это сокращение в принципе? Убудет от кого-то, что ли, если произносить чье-то имя на две секунды дольше? В общем, очень странные обычаи.

Хотя сокращение «Аня» мне почему-то нравится. Звучит.

Сегодня к нам в класс пришла новая ученица. Ее представили Анной.

Мы удержали зрительный контакт более трех секунд.

Говорят, что раньше, чтобы определить, сможет ли один человек быть с другим вместе, нужно было подойти одному к другому и у него об этом спросить. Как хорошо, что сейчас все проще. Удержание зрительного контакта в течение трех секунд уже само по себе означает совместимость двух личностей. Хотя, конечно, бывают и исключения.

Новенькая – невысокая, но стройная шатенка с глубокими зелеными глазами и безупречной улыбкой.

Анна – какое-то слишком тяжелое имя для такой хрупкой девушки.

Сегодня день был наполнен открытиями благодаря Анне. Она села ко мне за парту на первом уроке, это была история искусств. Так мы и познакомились.

Первое, чем удивила меня эта девушка – тем, что она…с Земли.

Я знал, что на Земле до сих пор живет некоторое количество людей, которые следят за состоянием этой планеты, ведь оно критическое, а мы не хотели бы спровоцировать катастрофу масштаба Млечного Пути. Некоторые ученые прилетают туда в командировку, иногда к нам переезжают некоторые «коренные» земляне, но их никогда не было много.

На уроке она вела себя странно: какое-то время слушала педагога, конспектировала важные даты и события, а потом вдруг начала со мной разговаривать.

Меня это удивило. Если мы и обсуждаем что-то на уроках, то этим «чем-то» может быть только учебный материал. Если бы мы отвлекались на уроках, семи лет для освоения школьной программы нам бы точно не хватило, даже с учетом DOSeCFe. Но Анна, как оказалось, этого не знала.

– Н-да. И всегда вы все так подробно разбираете?

– Подробно? – удивился я. Это был первый урок, посвященный строению органа, а именно устройству его труб. Мы не изучали ни мануалы, ни педальную клавиатуру, а она называет это подробным изучением?

– Конечно. Никогда бы не подумала, что здесь так дотошно к каждой мелочи относятся. Мне говорили, что у вас все по-другому, но…

– У вас? – перебил ее я. – Насколько мне известно, программы у всех школ примерно одинаковые, если только ты не из…

– Я не из спортивной. Я с Земли.

Я на минуту замолчал. Перед моими глазами пронеслись топографические снимки этой далекой, таинственной планеты, фотографии, видеофильмы, снятые из космоса без монтажа…

Земля. Мы в обыденной называем так почву, а они когда-то назвали так свою планету. Никогда не мог понять, почему?

Когда-то я мечтал стать океанологом и изучать моря и океаны на Земле. Увидеть синих китов, о которых нам так много рассказывают и которых там так мало осталось, увидеть странное Саргассово море, покрытое зарослями, может быть, даже опуститься на дно легендарной Марианской впадины. Мое воображение тотчас воскресило детскую мечту, и я с любопытством спросил:

– Анна, а ты расскажешь мне о земных морях?

– Почему ты все время называешь меня Анной?!

– Тебя ведь так представили.

– И почему ты не называешь меня Аней?

– Так вы до сих пор называете людей короткими именами? – задохнулся от изумления я.

– А вы нет? – удивилась еще больше меня Анна.

– Только дома. Иначе может возникнуть путаница, у нас много похожих имен. Или человеку, может, не нравится это ваше «сокращение». Это же атавизм какой-то. А как бы на твоей планете называли меня? – спросил я с нескрываемым интересом.

Она задумалась.

– Или Максим, или Макс.

– Макс? Это же отдельное, самостоятельное имя.

– Как-то у вас все не по-человечески, – недовольно проворчала после паузы Анна.

Я не стал продолжать разговор, потому что мы и так надолго отвлеклись от урока. Когда Анна снова о чем-то спросила, я ответил, что поговорить мы сможем на перемене. Она приподняла одну бровь и тихо спросила:

– А разве вы не разговариваете на уроках?

–С учителем, само собой. Или обсуждаем тему урока.

Она опустила глаза, а потом хитро посмотрела на меня и спросила:

– И уроки вы тоже не прогуливаете?

– Что?

– Еще скажи мне, что ты не знаешь, что это означает.

– Прогуливают их только двоечники. Зачем гулять на уроках, когда для этого есть свободное время?

– Ты что, правда никогда в жизни не прогулял ни одного урока?!

– Получается, нет…

Анна надолго замолчала.

В течение следующих уроков мы почти не разговаривали, только иногда она спрашивала меня, как зовут того или иного учителя.

Я уже говорил, что мы обычно во время уроков почти не разговариваем, но на этот раз я понимал, что мы молчим не потому, что сейчас идет урок. Я чувствовал какую-то неловкость, как будто сказал что-то не то, но что именно, понять не мог.

После уроков она попрощалась со мной и ушла в свою сторону, вставив в уши наушники. Мне почему-то стало грустно. Наверное, это действие тех самых трех секунд.

Пишу на скорую руку, так как завтра на рассвете мы отправляемся всем классом в поход. (Нет-нет, у нас все еще зима, но идем мы не в лес. Поход, на самом деле, начнется с небольшого перелета в Южное полушарие.)

Цель похода больше познавательная, так как это т.н. «биологический поход» – отправляемся в заповедник «Птичий рай», и все-таки это небольшое, но путешествие. Так что, надеюсь, приключения не заставят себя ждать.

Очень хочу увидеть Circus buffoni – длиннокрылого луня. Вообще, мне интересны все представители данного рода (Лунь) ястребиного семейства, но длиннокрылый – наиболее изящный. Беру дневник с собой и буду делать в пути заметки.

Прибыли в заповедник. Погода замечательная. Стал замечать, что засматриваюсь на Анну.

Как бы я ни любил лаборатории, выбраться на каникулах на природу – это прекрасно. Столько открытий делаешь за какой-нибудь час! Одно дело – изучать растения до мельчайших подробностей в оранжерее и выезжать для практики на какие-нибудь два часа, совсем другое – бродить размеренным шагом по «Птичьему раю».

Помимо чудесных пернатых, в заповеднике можно полюбоваться закатами и рассветами с таких ракурсов, с каких их почти невозможно увидеть в городах. Наслаждаюсь закатом. Иногда мне кажется, что закат – самое потрясающее из всего, что вообще можно увидеть в жизни.

Сегодня самый счастливый день в моей научной деятельности. Наконец я увидел Circus buffoni и даже заснял на видеокамеру его охоту! Это было незабываемо. Поразительно, что мне настолько повезло, ведь самое большее, на что я надеялся – увидеть луня в гнезде (или, что более вероятно, луня, улетающего от меня).

Своим открытием я поделился с Юлией Павловной, педагогом по биологии видов и куратором нашей группы. Сразу после этого я отправился искать Анну, чтобы сообщить эту новость ей и заодно привести в исполнение свое намерение.

Я решил, что, так как после эффекта трех секунд прошло уже больше недели, нужно наконец начинать общаться и привыкать к странностям друг друга. Думаю, вначале будет сложновато из-за того, что мы жили до момента встречи мы жили на разных планетах.



Тот же день, 6 часов спустя.

Анна – совершенно удивительное создание. Я сообщил ей новость о своем скромном открытии и предложил прогуляться по заповеднику; она согласилась.

Хотя на нас были микродатчики геолокации, которые обязательны для ношения на территории таких заповедников, когда мы бродили по джунглям, воображали, что ничем не отличаемся от первооткрывателей этих мест. Кое-где нашими перилами и страховкой одновременно были прочные деревянистые лианы. Приходилось почтительно обходить папоротники, разросшиеся до неприлично больших размеров. Мы подолгу молчали, но тишина не вступала в свои права: мы наслаждались неповторимым звучанием этого дикого и вместе с тем притягательного места. Краскам природы словно кто-то намеренно увеличил яркость. Вокруг нас было настоящий праздник цвета: бесконечное многообразие оттенков, от свежего салатового и легкого аквамаринового до концентрированно-зеленого и напыщенного пурпурного. Мы были буквально околдованы джунглями.

Я все время недоуменно улыбался, видя, как Анна подпрыгивала и звонко смеялась, вспугивая какую-то птицу. Она делала это вовсе не специально – просто никогда прежде не была в таких заповедниках. Несколько раз мы чуть не споткнулись о мартинету – небольшую птичку с ореховым окрасом, которая слилась с деревом, а однажды застали за ловлей лягушки неуклюжую кариаму. Жизнь этой странной на вид птицы с оперением цвета сепия и неестественно длинными ногами практически не исследована, потому что привлекательной ее можно назвать с большой натяжкой. Отчасти по этой причине, а отчасти из-за скрытного образа жизни кариамы остаются одними из самых загадочных птиц.

«Перенаселенность» этой зоны преподнесла нам и некоторые неприятные сюрпризы. Когда мы с Аней наслаждались видом небольшого изящного водопада, наши руки соприкоснулись, и закончиться прогулка могла бы намного романтичнее, если бы не резкий звук, напоминающий карканье, раздавшийся прямо над нами. Оказалось, это был тукан. Этот нескромный обитатель джунглей с любопытством разглядывал нас, одновременно выставляя напоказ свою роскошную грудку, похожую на полукруглый ломтик апельсина.

Вот так своим вторжением этот чудесный абориген сегодня помешал устройству моей личной жизни.

Аня такая живая и непосредственная, она рушит все мои представления о землянах. Я их почему-то представлял замкнутыми и малообщительными людьми, но она совсем не такая. Узнал, что ей больше нравится поэзия, чем проза, а любимое направление в живописи – импрессионизм. Время с ней проходит незаметно и весело. Это был замечательный день.

По возвращении из похода нам с Андреем удалось смонтировать двухминутный фильм об охоте длиннокрылого луня. В нашей параллели это было настоящей сенсацией. Дело в том, что луни – скрытные птицы, и те счастливчики, которым удалось его увидеть, редко успевают сделать хотя бы один снимок луня. Аня также присутствовала этим вечером в актовом зале. Ее больше всего в школе интересует экология, но биология видов Аню также занимает. Мы стали гулять с ней после школы, и я начинаю понимать ее, хотя еще очень отдаленно. У нее отличное чувство юмора, и я ценю это в людях. Пожалуй, мне с ней повезло.

Вот и Новый год. Конец зимы только через два месяца, а я уже жду лета. Хочу проводить на улице больше времени. В этом году зима особенно холодная, так что долго не погуляешь. Ничего не имею против зимы, – она делает мир уютнее, – но в помещении мне всегда не хватает свободы, сколько бы открытого пространства в нем ни было.

Собираюсь пригласить Аню в кино на вечерний сеанс. Иногда требуется разгрузка.

Нет, я не понял ровным счетом ничего из того, что произошло вчера вечером! Точнее так: я понял, что произошло, но не понимаю, как это могло случиться.

После сеанса мы вышли с Анной из кинотеатра, выпили горячего чая и отправились гулять по заснеженной улице. Мы разговаривали, шутили, все было как обычно. Но вдруг она задала мне странный вопрос:

– Почему ты до сих пор ничего мне не сказал о…о чувстве, которое ко мне испытываешь?

Я улыбнулся, так как уже почти привык к ее неожиданным и зачастую непонятным вопросам.

Однако на этот раз он был, напротив, лишним и ненужным. Я подумал, что, вероятно, у них, на Земле, все еще нужно говорить фразу: «Ты мне нравишься» – что-то вроде обычая или традиции, идущей с древних времен. И шутя ответил ей:

– Ну хорошо, я скажу тебе ее, если для тебя это так важно. Ты мне нравишься.

Но внезапно я понял, что для нее вопрос не был шуткой. Она вдруг покраснела, затем побледнела и дрожащим голосом спросила:

– Как понять «важно для тебя»? А для тебя это неважно?

– Согласись, это пережитки прошлого. Но, возможно, я недостаточно осведомлен об обычаях землян…

– О каких еще обычаях?! – взорвалась Анна. Я старался сохранять спокойствие, хотя делать это становилось труднее.

– Та фраза, «ты мне нравишься». Сейчас, когда уже больше семидесяти лет известен ЭТС, она потеряла…

Я не договорил. Я видел, что Анна отчаянно пытается понять меня, но у нее не выходит.

– Какой. еще. ЭТС? – чеканно выдавила она.

До меня начало доходить, что она действительно о нем не знает. Понадеявшись, что она просто не поняла аббревиатуру, я пояснил:

– Эффект трех секунд. ЭТС.

Анна посмотрела на меня так, как будто я только что вручную собрал звездолет.

– И в чем он заключается? И какое имеет отношение к чувствам?

Мне стало страшно. Максимально твердым голосом, на который я только был способен в этот момент, я заговорил:

– Все просто: если незнакомые и не встречавшиеся никогда до этого люди удерживают зрительный контакт на протяжении трех секунд и более, это означает, что произошло слияние мыслей, идеалов, внутренних стремлений людей. Как говорят у вас, «они созданы друг для друга».

Анна, казалось, находилась в ступоре. Она всё еще молчала. Потом медленно поднялась со скамейки, на которой мы сидели во время всего разговора, и надломленным голосом спросила:

– А если бы я тогда при входе в класс посмотрела не на тебя, а на кого-то другого, ты…ты бы никогда ко мне не подошел?

– Конечно, подошел бы. Мы бы общались…

– Общались. Но не встречались. Правильно?

– Да… – протянул я уже не совсем уверенным голосом.

– То есть ты хочешь мне сказать, что все, что происходило с нами до этого момента, было результатом действия какого-то…эффекта?

Я не знал, что ей ответить. То, что сказала Анна, было правдой, но для нее самой, вероятно, это было дикостью.

Она шагнула в сторону и сказала:

– А я ведь влюбилась в тебя просто так. Так, как это делают на Земле. Не зависимо ни от чего. Несмотря ни на что. И даже вопреки многому. Вопреки тому, что я часто тебя не понимаю; тому, что ты часто не хочешь понять меня. А это, оказывается, тоже было эффектом.

И она ушла. Я не пытался догнать ее, потому что не мог сдвинуться с места. Просто оцепенел. Всё то, чему меня с детства учили в школе и дома, я вдруг поставил под сомнение. Может быть, люди устроены совсем по-другому?

Я так и не понял, что произошло, и еще более непонятно, что будет дальше. Вероятно, сегодня я не засну.

p.s. И уж точно никогда не буду делать каких-либо выводов на основе ведения личного дневника на курсах журналистики.

Все учителя сегодня отмечают мою рассеянность, даже Роман Владимирович. Согласен с ними, я сегодня сам не свой. Хочу думать, что это из-за того, что уснул только под утро, но понимаю, что обманывать себя бесполезно: я все еще нахожусь в прострации после разговора с Анной. Ее сегодня не было в школе, вероятно, они с родителями куда-то уехали или у нее появились неотложные дела, ведь они прилетели на Поверхность совсем недавно. Но мне все равно почему-то было не по себе. Сегодня мы проходили историю ПредСовременности. Разбирали причины переселения жителей Земли на Поверхность. Люди не сумели сохранить эту планету для всех своих потомков, теперь там всего несколько участков пригодных для жизни. Надо будет подробнее расспросить Анну, какие они? По земной географии мы это проходили, но все же она жила на этой планете, видела вживую эти реки и горные массивы…кстати говоря, она так и не рассказала мне о земных морях.

Утром Анны по-прежнему не было в школе. Около полудня Роман Владимирович отозвал меня и попросил навестить соседку по парте и передать ей, чтобы она не волновалась по поводу пропусков. Оказалось, она заболела. После уроков начался диспут по поводу возможности встречи инопланетной цивилизации в ближайшие 30 лет. Эта тема меня интересует очень мало, и так как на ней присутствуют только желающие, я поспешил к Анне.

Ох уж эти земляне. Там, наверное, все жители такие. Я кружил по городу с полчаса, прежде чем нашел их дом. Раньше я и представить не мог, что в местности, которую я знаю чуть меньше десяти лет, буду блуждать столько времени.

Абсолютное большинство домов на Поверхности видно издалека, они отстоят на внушительном расстоянии друг от друга. Но дом семьи Анны оказался неприметным, как будто спрятанным за соседние дома, хотя и очень симпатичным. Когда я наконец пришел, дверь мне открыла молодая женщина, которая представилась мамой Анны. Внешнего сходства с дочерью у Эльмиры Юнусовны я не нашел. У нее светло-голубые миндалевидные глаза, черты лица мелкие, прямые темно-каштановые волосы. Эльмира Юнусовна оказалась очень приятной и деликатной женщиной. Хотя Анна еще слаба, она разрешила мне ненадолго зайти к дочери, провела в ее комнату на втором этаже и плотно прикрыла за собой дверь.

Вначале я не узнал Анну: в этой бледной девушке не было даже намека на энергию. Но как только она открыла глаза, я узнал прежнюю Аню (теперь мысленно я иногда тоже так ее называл).

– Здравствуй, – сказал я. Она кивнула.

– Очень рада твоему визиту, – язвительно ответила Анна.

– Роман Владимирович просил передать, чтобы ты не волновалась по поводу пропусков, сейчас мы разбираем несложный материал.

– На сколько несложный? Что-то вроде расчета количества опор для моста Сан-Франциско?

– Да нет же. Действительно несложный. Вчера была история ПредСовременности, сегодня…

– Можешь не продолжать, – жестом остановила меня она. – Передай Роману Владимировичу мою благодарность за заботу.

– Как давно у тебя держится жар?

– Почти двое суток, – со злорадной улыбкой ответила она – так, как будто это я заставил ее жар держаться. – Если это всё, что ты мне хотел сказать, весьма признательна за посещение.

– Не только это. Анна…

– Значит, точно всё. До встречи в школе.

– Ан…Аня. – Она повернула голову. – Я хотел поговорить о том вечере.

– Макс. – Протянула она и неестественно улыбнулась. – Я не хочу тебя видеть.

Ее взгляд вдруг стал жестким, а зеленый цвет глаз – ядовитым. От ее слов веяло холодом. Но что-то внутри мне подсказывало, что она, похоже, имеет право так говорить.

– Я зайду завтра, – сказал я и улыбнулся. – Выздоравливай.

Она не ответила. Я вышел из ее комнаты, погруженный в мысли о произошедшем в эти три дня, и уже собирался прощаться, когда услышал голос Эльмиры Юнусовны: «Нет, вы не можете уйти от меня без чая!» Я был рад отвлечься от своих мрачных размышлений и быстро согласился.

Чай действительно оказался превосходным, насыщенным и невероятно душистым. Дома мы обычно пьем какао или горячий шоколад, и я никогда не считал этот напиток каким-то особенным, и даже не всегда чувствовал его вкус. Наверное, это связано с тем, что мы пьем пакетированный чай, а сегодня мне предложили «настоящий», как выразилась мама Ани, крепко заваренный чай. Что ж, сегодня я распробовал этот древний напиток.

Рядом с домом семьи Моруа я заметил небольшую беседку, укрытую декоративным плющом, но чай меня пригласили пить на просторную веранду на втором этаже. Я не увидел ее, когда входил, хотя расположена она точно напротив ворот. Чуть позже хозяйка дома объяснила мне, что со стороны веранда и правда невидима, так как ее скрывает тонкая стена из метастекла2. Цвет крыши – темно-коричневый, а стен – бежевый. Мягкие, нейтральные тона и сглаженные углы создают впечатление уюта. Ничего необычного во внешнем оформлении дома нет, но у дизайнера этого строения, бесспорно, есть вкус. Неторопливо разливая чай, Эльмира Юнусовна рассказала мне, что этот дом она проектировала сама. На Земле она была востребованным и высокооплачиваемым дизайнером, проектировала дома для «командировочных», и однажды ей предложили переехать на Поверхность вместе с семьей.

На стенах в гостиной я заметил два стеллажа с книгами во всю длину стены. Заметив, что я их разглядываю, мама Ани с улыбкой пояснила:

– Эти выставлены здесь на случай, если кто-то устал до такой степени, что нет сил доползти до библиотеки.

– У вас есть библиотека?

– Конечно, – улыбнулась она. – Мы привезли с собой совсем немного. Остальное купили уже на Поверхности. Хотите посмотреть? – в ее глазах зажегся какой-то по-детски озорной огонек. Я чуть не подпрыгнул от радости.

Мы зашли в небольшую комнату с 3D камином и двумя креслами, которые так и манили уютно устроиться в них с одной из сотен книг, аккуратно расставленных на полках вдоль стен.

Они были во всевозможных переплетах, самых разных цветов и размеров. Со всех сторон на меня смотрели роскошные подарочные издания и небольшие «дорожные» книги в мягкой обложке; старинные фолианты и новенькие экземпляры, страницы которых еще пахнут типографской краской; толстые, сверкающие глянцевыми обложками энциклопедии и затертые издания брошюрного вида.

Хозяйка с дома с гордостью наблюдала за моей реакцией. Подождав, пока первый восторг пройдет, она заметила:

– Здесь около пятисот экземпляров. Многие в оригинале, мы с мужем не любим читать переводные книги. Даже самые талантливые переводчики не могут оставить книгу в первоначальном варианте. Это замечательная и нужная профессия, но мне больше нравится узнавать историю автора «из первых рук», чем знакомиться с ее интерпретацией. А мой муж, Эжен, вообще не признает переводную литературу, за исключением научных статей, где глобиш3 приходится кстати. А как относятся к чтению ваши родители, Максим? – неожиданно спросила она.

– У нас дома тоже есть библиотека, но бумажные книги читаем только мы с сестрой. Родители больше беспокоятся об экологии, чем о собственных глазах, поэтому принципиально читают электронные.

Ответом она, по-моему, осталась довольна.

– Это замечательно. Предпочитаете национальную литературу или мировую?

– Если честно, я как-то не задумывался над таким разделением.

– Понимаю. Я сама начала над этим задумываться не так давно, и еще не определилась с выбором, – улыбнулась она. – Скорее, мне просто нравятся истории, после которых невозможно смотреть на мир по-прежнему, и неважно, когда и кем они были написаны. А вот мой муж больше всего любит русских и французских авторов. Считает, что эти языки самые красивые. И Аня в него пошла.

– Она не говорила мне, что знает французский, – заметил я.

– Я думаю, она еще о многом вам не говорила, – загадочным голосом ответила Эльмира Юнусовна.

– Мадам Моруа? – она обернулась. – Надеюсь, вы не будете против, если я буду так к вам обращаться?

В ответ она просияла.

– Конечно, нет. Хотя ко мне так почти никогда не обращались. – Она немного смутилась и пояснила: —У нас так не принято. Считается, что обращение в соответствии с национальной принадлежностью разъединяет людей. Якобы мы будем чувствовать себя ущемленными, если будем разделены по принадлежности к нации или религии. Но когда границы стираются совсем, мы тоже теряем частичку себя, вы так не думаете? Простите, что-то я пустилась в философию. Конечно, я не против.

Я помолчал, пытаясь осмыслить ее слова, а затем спросил:

– Скажите, что все-таки случалось с Анной?

– Ничего страшного. Это всего лишь акклиматизация. Она скоро встанет на ноги, – широко улыбнулась мадам.

Перед уходом я попросил разрешения еще раз заглянуть к Анне. Эльмира Юнусовна ответила, что она уснула, но я могу немного посидеть рядом с ней.

Пообещав зайти завтра, я направился к дому. Я анализировал всё, что со мной происходило, и внезапно понял: я влюблен в Анну. Несмотря на то, что мы с ней во многом разные и даже, может быть, благодаря этому. И тут в моей голове появилась мысль: а что я вообще знаю о ней? Как я могу говорить о том, похожи мы или нет, если я даже не удосужился спросить, о чем она мечтает? Она была права, говоря о том, что я даже не пытался ее понять. Я полагал это всё само собой разумеющимся только из-за ЭТС.

Завтра непременно приду к Анне. И постараюсь поговорить с ней чуть дольше, чем сегодня.

p.s. Задумался о словах мадам Моруа. Неужели земляне и правда так считают? Разве это не прекрасно, когда каждый человек индивидуален и имеет свои, особенные черты? «В мире существует только одна нация – человек, и лишь одна религия – добро», – всегда говорит мама. Но при этом она не имеет в виду, что мы должны перечеркнуть все то, чем отличаемся друг от друга. Наша «вторая» религия – это наука, но храмы у нас есть, и национальными особенностями многие очень дорожат. Да, странные какие-то эти земляне. Очень специфичные.

На протяжении трех дней я ежедневно заходил к Ане после школы. Она уже совсем оправилась. Все эти дни я пытался сблизиться с ней, понять ее.

Она понемногу смягчилась, и после нескольких моих визитов начала рассказывать о себе. Любимый композитор Ани – Прокофьев, создававший свои удивительные произведения в далеком двадцатом веке. Ей нравится такая музыка – немного непонятная и замысловатая. Прокофьев в каком-то смысле уникальный композитор: казалось бы, давно появилась электронная, цифровая и комбинативная музыка, но его 8-я фортепианная соната до сих пор исполняется на оригинальном инструменте при полных залах.

Еще она обожает серфинг и хочет записаться в команду художественного парашютизма. Очень своеобразный набор увлечений делает ее такой не похожей на тех, с кем я был знаком все эти годы.

p.s. А еще она жить не может без рока. Как-то так.

Ане значительно лучше. Сегодня мы говорили о наших семьях, и я попросил ее рассказать о своем отце, так как я еще не был знаком с месье Моруа.

Оказалось, что он искусный резчик по дереву. «У папы много заказов, поэтому с тех пор, как мы переехали, я вижу его только на выходных», – с грустью пояснила она.

Неудивительно, что у ее отца много клиентов: у нас высоко ценится ручная работа, особенно, если каждое произведение мастера ярко индивидуализировано. Я попросил мадам Моруа показать мне некоторые работы ее мужа, и она с радостью продемонстрировала мне эти удивительные образцы древнейшего искусства. Изысканные, утонченные статуэтки – результаты филигранной работы десятков часов – настоящие шедевры, которые так не хочется выпускать из рук. Мне самому всегда нравилось работать с деревом – это уникальный, теплый и податливый материал, чувствующий твою руку, твои мысли, желания твоей души. Меня сложно назвать талантливым учеником, когда речь о резьбе по дереву, но иногда я вырезаю что-нибудь для себя или в подарок.

Завтра у родителей годовщина свадьбы, и я уже приготовил им в подарок небольшую композицию.

Дом ходит ходуном весь вечер. Из-за громкой музыки уроки мы с сестрой делать все равно не смогли, так что посчитали это знаком Судьбы, и со спокойной совестью наслаждались общением с бабушками, дедушками, двоюродными братьями и сестрами и прочими многочисленными родственниками.

(При этом, ни я, ни моя младшая – Эстер – в судьбу не верим, но сознавать, что завтра пойдем в школу неподготовленными по собственной вине, как-то не хочется.)

Ане уже разрешили посещать занятия. Сегодня после уроков мы с Константином решили сыграть партию в шахматы, но наш стол неожиданно оказался занят. Каково же было мое удивление, когда за столом я увидел нашего одноклассника Александра, который терял свои фигуры одну за другой! А напротив него, с невероятным азартом в глазах, сидела Аня. Мы замерли в дверях и наблюдали.

– Шах королю, – с довольным видом сказала Анна, передвигая по доске фигуру ладьи.

– Игра еще не окончена, – хмурясь, парировал Александр.

Но пару минут спустя партия была окончена, и победа была за Аней. Наконец она обернулась и заметила нас.

– Привет, – радостно поздоровалась она. – А мы тут с Сашей решили поиграть в шахматы.

Услышав свое искаженное имя, Александр поморщился.

– Как насчет того, чтобы сыграть со мной? – поинтересовался я.

Понятия не имею, как эта мысль вообще появилась в моей голове. Раз этой землянке уступил даже чемпион школы, мне она вообще за три хода объявит шах и мат. Тем не менее я сам предложил партию и уже не мог отказаться.

Аня согласилась и, к моему удивлению, вначале мы играли на равных. Но ее тактика, в отличие от моей, была не оборонительной, а атакующей, и в самом начале партии она одной продуманной комбинацией отобрала у меня обоих слонов. Через какое-то время я почувствовал, что лучше предложить ничью. Анна согласилась: хоть она и пыталась казаться беспечной, ее нервы были напряжены до предела, что я успел понять по ее мимике и положению рук во время игры.

p.s. Договорились разыгрывать несколько партий каждые выходные».

Конец дневника



– Инспектор Кристиансен, мне доложили, что у вас неотложное сообщение. Рабочий день окончен, так что у вас две минуты на изложение.

– Господин директор…– женщина замялась. – Моя команда исследовала пробы воздуха, поступивших с борта ПЗ-80 четыре дня назад.

– Очень хорошо. И что же вы там обнаружили? – нетерпеливо перебил ее директор.

Она внутренне передернулась от того, что должна была произнести. Сжала оледеневшие руки в кулаки и выдохнула:

– Мы обнаружили новый вирус. Единственный возможный источник – это Земля.

Директор побледнел, нервно сглотнул слюну и сдавленно прошипел:

– Вы уверены?

– К сожалению, да, директор.

– Но это же невозможно.

– Я тоже так считала, пока не увидела это.

Она нажала на кнопку пульта, и в пространстве прямо перед ними возникло несколько изображений.

– Изображения нечеткие, применялась маскировка. Однако с гарантией в 88% можно утверждать, что это – та самая лаборатория. Других на этой планете просто не зафиксировано, – слегка надменно добавила она.

Директор смотрел на неосязаемый экран во все глаза.

Она была права: это маленькое, сгорбленное серое здание действительно походило на уменьшенную уродливую копию любой из лабораторий Поверхности.

– Ваше мнение по данному вопросу?

– Ничего определенного. Впервые за все время работы в Институте у меня нет никакого мнения на счет поступившей информации. Не представляю, как можно произвести вирус в условиях, когда у тебя есть нечего и свет по часам дают.

– М-да, – протянул он. Директор был подавлен. Тем не менее он посчитал необходимым добавить:

– Спасибо за оперативную реакцию.

– Это моя работа. – Она не подала виду, но ей было приятно, что даже в такой ситуации руководитель отмечает усилия ее команды. – Я могу идти?

– Да. Скажите охраннику, что я спущусь через несколько минут.

– Хорошо. До свидания, директор. Счастливых выходных.

– Взаимно, инспектор.

После всего, что она ему сообщила, пожелание счастливых выходных прозвучало как издевка.

Но ему даже не было обидно. Мысли были заняты совсем другим.

Домой он теперь абсолютно не торопился.

После очередной шахматной партии июльским утром 2239 года и началась эта невероятная история, которая изменила жизнь на обеих планетах, а для меня самого понятия «хорошо» и «плохо» сделала весьма относительными.

Мы уже закончили школу и с нетерпением ждали начала студенческой жизни. В апреле были сданы последние экзамены, мы уже знали результаты своего поступления, до начала учебного года оставалось три недели, и мы беззаботно бродили по парку, не подозревая о том, что скоро наша жизнь навсегда изменится.

Мы выросли, и в свои семнадцать уже четко обозначили цели в своей карьере. Я поступил в наш Университет орнитологии, а Аня вот-вот должна была стать «временщиком» (она собиралась исследовать природу пространства-времени). Многих, и меня в том числе, удивлял ее выбор, потому что Аню никогда не прельщала не только четырехмерная физика4, но и точные науки вообще. (Ни в коем случае не хвастаясь, хочу пояснить, что даже мне, у кого в течение последних трех лет обучения в школе по Суммарному курсу физики стояли твердые 9,4 из 10, четырехмерная физика, которую ввели у нас в качестве очередного эксперимента в конце шестого класса, казалась неимоверно сложной.) Однако в середине 7-го класса она добилась оценки 9,6 по десятибалльной шкале и после собеседования была принята в Элитное отделение «временщиков».

Что касается ее отношения к миру, где-то внутри она оставалась непоседливым ребенком, радующимся лучику солнца и первому осеннему дождю. В этом смысле она не только не изменилась сама, но еще и повлияла на меня – настолько, что за эти пару лет из скрупулезного исследователя луней я превратился в одного из самых активных школьников и даже попал в список «самых разносторонних людей выпуска».

О себе мне тоже рассказать приятно. По результатам итоговых испытаний я прошел в двадцатку лучших учеников, Андрей – в десятку, а Константин и Аня – в тридцатку. Те из читателей, кто знаком с пониманием системы образования первой половины 23-го века на Поверхности, могут удивиться, ведь в выпусках всего было сорок человек из пяти классов. (Ввиду освещения в моей книге сведений и событий, которые являются государственной тайной, до лучших времен она будет храниться в потайном отделении библиотеки моего отца, Ингвара Кристиансена, так что не знаю, кто из читателей будет с этой системой знаком.) Да, верно, и этим наш выпуск ничем от других не отличался. Но в понимании подготовки людей к профессиональной деятельности и частной жизни нашей юности лучшими были все, и финальный список «десяток» формировался только по результатам выпускных экзаменов. Анна состояла при этом на особом счету, ведь она провела в нашей школе чуть меньше двух лет из семи к моменту Главных испытаний.

Я действовал поступательно, как всегда выражался Роман Владимирович, и продолжил свое обучение в нашем Университете орнитологии, о чем уже упомянул выше. Единственной сложностью, с которой я столкнулся во время подачи материалов в университет, оказалась принципиальность моего принимающего. (Сейчас, поговаривают, хотят возродить приемные комиссии, но в мое время каждый преподаватель самостоятельно принимал решение о приеме студента в Университет, потому что именно он потом и становился его куратором и нес ответственность за его успеваемость в течение всего периода обучения. Однако в последние годы возросло количество жалоб на необоснованные отказы преподавателей.) Профессор Деминг Фэн наотрез отказывался помещать мои данные в общую электронную сеть университета только из-за того, что я задержался с визитом на сутки: я мог бы выслать ему по ОУС5 всё необходимое в срок, но профессор Фэн прислал мне на почту письмо, в котором от имени Кафедры уведомил меня о том, что ознакомлен с моим резюме, но принять мои материалы сможет только лично и никак иначе. Как раз в это время мы всей семьей уехали на отдых в Ла-Рио. Примчавшись через сутки в университет, я два часа убеждал профессора, что действительно хочу продолжать обучение на кафедре Джарха6. Почти на каждый мой аргумент в пользу того, что он всё же должен принять у меня материалы, профессор Фэн парировал мне столь меткой репликой, что я уже начал сомневаться в том, что смогу вернуться сюда когда-нибудь еще. После продолжительной беседы профессор добродушно улыбнулся и сказал, что таким образом проводил со мной устное собеседование в форме в форме атаки на субъект опроса. Что и говорить, атака удалась. Но собеседование я прошел, и мне не пришлось приезжать туда еще раз до начала учебы, так как устное собеседование при приеме в университет тогда было обязательным.

Андрей, в чем не было никаких сомнений, отправился на кафедру исследования новейших вирусов при институте ПиОВ (поиска и обезвреживания вирусов), а Константин отослал своё резюме в отделение межпланетных связей.

В общем, наше будущее было определено, и оно нас вполне устраивало. Иногда я даже думаю, что, возможно, не попроси меня тогда Андрей задать Ане один-единственный вопрос, ничего бы этого и не случилось. Жалею ли я о чем-нибудь сейчас, зная, что все могло закончиться совсем по-другому?

Нет. Хотя бы потому, что это бессмысленно.

А попросил он меня уточнить у Ани, сможет ли она помочь ему с первой университетской научной работой: он собирался писать об особенностях состава атмосферы нашей планеты. Немного отклоняясь от своей непосредственной направленности, он захотел провести полноценное исследование влияние бактерий и вирусов на местные и завезенные организмы. Так как Анна перенесла акклиматизацию не вполне успешно, Андрей захотел включить в свою работу ее комментарии.

К моему удивлению, всегда открытая и увлеченная наукой Аня давать какие-либо комментарии на эту тему отказалась. Я объяснил, что мы пониманием, как тяжело ей вспоминать об этом периоде, однако никто и не просит ее говорить об акклиматизации в красках, достаточно сухого изложения симптомов и особенностей. Но Аня снова отказалась, на этот раз более твердо. Я решил, что ей действительно нелегко говорить об этом и перевел разговор в русло нашей предстоящей университетской жизни.

На протяжении следующих месяцев мы редко виделись – на первом курсе ни у меня, ни у Ани не было времени, свободного от лекций и не занятого подготовкой к диспутам. Мы становились всё более загруженными, за первые три месяца учебы я ни разу с ней не встретился, а Андрей и вовсе оставался ночевать при ПиОВе (и я не шучу!). Как ни странно, чаще всего я виделся с Константином-его университет располагался строго напротив моего.

У нас в Люмери́не не было студенческого городка, но некоторые университеты находились настолько близко друг к другу, что образовывали целый студенческий квартал. В скверах обреталось множество зубрящих, спящих, вопящих и хихикающих студентов. Мирно разговаривающие здесь, кстати, тоже были, но в небольшом количестве, так как спокойствие—несколько ненормально состояние для студента. Этим существам все время надо или в голос смеяться, или дрожать при виде преподавателя, или шумно злиться, или негодовать, или, в крайнем случае, впадать в тоску по поводу того, что их юная жизнь проходит мимо, пока несносные педагоги требуют от них выполнения неимоверного объема разного рода задач, статей, эссе, экспериментов, опытов, очерков и чертежей.

Большая часть нашего города была отдана под строительство жилых домов и инфраструктуры. Здания здесь были невысокие, в основном до трех этажей. Здесь располагались просторные школы, в одной из которых учились мы, дома медицинской помощи (слово «больница» ассоциировалось у людей со словом «боль», и их решили переименовать), торгово-развлекательные площадки и все прочее в этом духе. Здесь же были и университеты.

На окраине же располагался так называемый «деловой центр». (Почему этот район величиной в несколько кварталов на отшибе Люмерина назывался «центром», никто не знал. Скорее всего, кто-то из проектировщиков городской среды испытывал слабость к громким названиям.) Там считались и пересчитывались курсы валют; утверждался бюджет города; там же проводились самые разнообразные исследования (к примеру, туда был вынесен основной корпус ПиОВа), там же находилась метеорологическая станция. Короче говоря, все, кто не работал в сфере услуг, каждое утро направлялись в этот самый «деловой центр».

Жилые дома выше трех этажей строить было запрещено, так как в окно каждого жителя по утрам непременно должно было попадать солнце. На самом деле, это было здорово. Когда я смотрел на «деловой центр», просто приходил в ужас. Этажность в таких районах не ограничивалась законами, и высота строений там могла достигать десяти и даже двенадцати этажей. Однако каждое здание представляло собой шедевр архитектуры, удивительный синтез инженерной и дизайнерской мысли. Словосочетание «типовая застройка» для архитекторов было сродни ругательству, поскольку каждое здание было воплощением уникального проекта. Но так как полностью избежать заимствований удается редко, авторов проектов так же часто можно увидеть в суде и в зале медиации, как и в кабинете за чертежом. В юридической науке архитектурное право отпочковалось от авторского права и образовало отдельный институт, а профессия архитектурного юриста считается одной из самых популярных и высокооплачиваемых во всем мире.

В стекле и металле преломленно отражался наш маленький Люмерин. По вечерам иллюминаторы устраивали настоящие световые феерии, пропуская свет сквозь прозрачный бетон на зданиях «Делового центра», чему по-детски радовались горожане. Тематика представлений менялась еженедельно, а идеи авторам проекта зачастую предлагали сами жители Люмерина. На тысячи фантастических оттенков спектра разрешалось смотреть только через RP-очки, охраняющие нашу сетчатку. Сюжеты на один час погружали зрителя в самые невероятные эпохи и обстоятельства; лучами света писались целые истории, которые затем нередко ложились в основу книг, фильмов, квестов и цифровых игр с «открытым миром», где участники выбирали пути развития героев самостоятельно.

На время представлений даже такие закоренелые критики высоток, как мы с Андреем, не могли не согласиться с тем, что и от них есть польза. Но если бы такие здания строили по всему городу, большинству жителей о существовании солнечного света пришлось бы забыть.

Внутри Люмерина было так много зелени, что летом солнце было отыскать труднее, чем зимой: местные экологи так горячо заботились о снижении вреда окружающей среде за счет высадки деревьев, что те в какой-то момент лишили большинство жителей возможности видеть из окна хоть что-нибудь, кроме листвы. Горожане возмутились, и проблема тотчас была устранена: часть деревьев перевезли за город и там пересадили, а экологам было поручено совместно с проектировщиками выработать «норму озеленения территории», чтобы это не повторялось. Так что с чем-с чем, а с тенью проблем у нас не было.

Но вокруг Люмерина все равно было зеленее. Горы, подходившие к долине с юга, огибали ее красивым полукольцом. Когда предрассветная дымка окутывала их плоские вершины, казалось, что это великаны охраняют спокойствие города света7 от злых сил. Времена драконов и колдунов давно прошли, если они когда-то вообще существовали (мой внутренний ученый был против, но мне почему-то хотелось верить, что да), но коралловые облака вокруг этих неподвижных исполинов как будто воссоздавали какую-то древнюю сказку наяву. Память сразу же отыскивала в своих закоулках обрывки легенд и сказаний самых разных этносов и эпох, и мое воображение, уже не зависимо от меня, начинало рассказывать свою историю, сотканную из лоскутов странных воспоминаний детства, волшебных сюжетов прочитанных книг, захватывающих, пережитых вместе с героями, киноисторий и причудливых, когда-то услышанных (или придуманных мной самим) историй.

В таком удивительно красивом месте мне посчастливилось родиться и жить.



Несмотря на ворох заданий, в университете мне очень нравилось. Но иногда я немного скучал по школе – хотя бы из-за того, что вставать можно было чуть позже, так как занятия начинались только в 9:00. (К слову, это время варьировалось в зависимости от времени года, и зимой мы начинали учиться только в 9:30.)

В ноябре все студенты-первокурсники ждали только одного: новогодних каникул. Целая неделя отдыха! Даже Аня с Андреем, отличавшиеся колоссальной работоспособностью, не могли восстановиться за два свободных дня в месяц. Напрягая все свои 206 и 6398, мы одолели последний рубеж – ноябрь. Ну кто может не радоваться каникулам, имея такой напряженный график? Как выяснилось, наш Константин.

30 ноября и первая неделя декабря были законными выходными для всей страны. И наш неожиданно ставший непоседой межпланетник уверял, что проводить каждый из этих дней дома или даже на катке с точки зрения науки непростительно. Не выдержав его причитаний, Андрей предложил всей компанией посетить выставочные залы ПиОВа. Константус, как прозвали Константина коллеги, милостиво согласился. К тому же, больше нам нечего было предложить: на первом курсе у орнитологов командировок не было, Аня еще не проучилась одного курса, после которого она могла бы оформить нам пропуска, а доступ в учебное заведение Константина был ограничен.

30 ноября мы отмечали Новый год. Стояла замечательная погода, и вечером мы отправились на каток, где нас поглотило всеобщее праздничное безумие. Небо превратилось в огромный интерактивный экран, на котором, сменяя друг друга, появлялись картины из фейерверков начинающих талантов и признанных мастеров пиротехники. Некоторые работы выглядели аляповато: это тренировались первокурсники, будущие создатели пиротехнических шедевров. Мы с Аней кружились под мелодии танцев разных времен и народов, все вокруг улыбались, смеялись и наслаждались этим прекрасным зимним вечером. Легкий снег был как бы послан природой для украшения праздника. Негромко шипели аэродворники9

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


КУПИТЬ КНИГУ